минусовая счет-фактура

inesacipa | Entries tagged with история солжет как всегда

Remember Me Youre viewing s journal

Всё, что я делаю, настолько гениально, что меня не хватает даже на самодовольство. Как мне не стыдно? Мне никак не стыдно! Entries tagged with история солжет как всегда

Я с Черт-как-же-его-звали-то на пляже, в кафе, в самолете, на фоне ковра и с моей сраной кошкой на руках - вот содержимое большинства фотоальбомов. Недавно, разбирая воняющий гнилой фотобумагой семейный архив, поймала себя на том, что моих собственных достижений в нем очень мало. Ни сцен вручения дипломов, ни пафосных застолий, ни Я писаю в держу на ладони фонтан Треви, ни пресловутого сраного ебаря, одного из, гм, многих. И даже от кошки осталась всего пара фоток (о чем - единственном - искренне сожалею). Вот интересно, буду ли я в старости расстраиваться по поводу того, что нет у меня горы свидетельств: имелись, имелись и у меня, сиротки, дипломы, застолья, путешествия, мужики, коты и кошки? Или окажусь в числе счастливцев, помнящих события своей жизни мозгом, а не семейным альбомом? С другой стороны, о какой памяти речь, если я уже сейчас над фотографиями зависаю с мычанием: Ну да, вот же я и щелкаю... этот, как его, Петя, Саша... еще платье полосатое... музей... ? Насколько четко всплывает все остальное - как пахло в турецких банях в Хиве, куда мы завалились всем нашим запаршивевшим в песках отрядом, а потом кайфовали в полотенцах, раскидав постиранное (там же, в банях) шмотье по нагретым камням, как местные достопримечательности оказались засраны местным же населением до изумления, как дрых за столом в чайхане толстый дядька с лицом, напоминающим чурек, как далеко было видно с вершины Аяз-калы - и казалось, что именно здесь, в жопе мира, тебе откроется нечто не постижимое в мегаполисах - настолько же плохо у меня с вспоминанием имен спутников жызне на тот ослепительно-яркий момент. ( )

В последнее время то и дело всплывает тема материальности, я бы даже сказала, осязаемости описываемых миров. Спорю с френдами по поводу знания фактуры и деталей: что важно, а что сущая фигня, над какими ашипками критик вправе смеяться, а за какие хиханьки можно и по вые схлопотать. Но важней всего, конечно, не детали, а атмосфера, которую детали воссоздают. Атмосферу преемственности эпох, высокопарно выражаясь. В Цитадели Шпандау в Берлине ( ), как раз нечто подобное и ощущаешь. Эта крепость - словно старое-престарое дерево, еще живое, но уже древнее, как гора. ( )

Под действием предыдущего поста задумалась над вопросом, что такое мелкотемье в современной фантастической литературе. Формально книги о конце света, о втором пришествии, о судьбе человечества (или другой мыслящей расы) можно считать произведениями на глобальную тематику, просто глобальней некуда. А на деле? А на деле перед нами километры и километры полок. На них строем стоят оодинаковые опусы с попаданцами-спасанцами, с постапокалиптикой, с киберпанком и фэнтезибоевкой. В таких жанрах кончина всего сущего - незначительный атрибут, исполняющий роль стимула (в буквальном смысле слова - роль палочки, тыкающей в задницу неповоротливую скотину ГГ). И читатель изначально в курсе, что мироздание: а) точно уцелеет, потому что силам зла надают по сусалам за семь секунд до большого бздяка; б) уже накрылось медным тазом и на его обломках процвела плесень иная цивилизация; в) в этой книге выживет, но будет продолжение, в котором... тоже выживет, потому что серия есть серия. Не скажу, что темы такого рода, обусловленные жанром, можно считать глобальными. И вообще не бывает глобальных тем в произведениях, где художественные средства и цели меняются местами. То есть автор вроде как рисует образ общества в свете скорой гибели мира. Хотя если приглядеться, видишь, что он показывает публике себя: эвона, насколько я крут и эпатажен! Для чего наваливает кучу матерных слов и тошнотворных описаний, прикрывает все это многозначительными намеками в количестве не одна штука - и ждет, когда критики поналетят. Купленные и просто тупые, умело жужжащие в унисон. И понеслась... Как он играет стилями! Как он меняет героев, а вы и не замечаете, что он их меняет, потому что роман его целостен и един! Вы видите, как он видит? (с) ( )

Все френды целый день поют и пляшут: первое сентября, первое сентября, первый раз в очередной класс... А я в начале осени не устаю благодарить все высшие силы за то, что школа закончена и никогда, никогда не вернется в мою жизнь, аминь. Подозреваю, что советская школа, о которой ТВ регулярно делает сусально-добренькие передачки, изрядно напоминала образ ада на земле. И по сей день приходит ко многим в страшных снах. Хотя почему советская? Любая школа, любая. Все оттого, что школа - место, куда сливаются не только благие намерения и высокие устремления, но и самые тухлые сливки нашего постморального и постинтеллектуального общества. Люди, жаждавшие власти, но не дотянувшие до самых захудалых Наполеонов. Люди, не обладающие ничем, кроме лютого желания выместить свою злобу на особо бесправной категории населения. Куда такие наполеончики идут? В медицину и в школу. Там дети, больные, старики - самый их контингент. И если не набежит толпа половозрелых, цепких, мстительных родственников - гуляй, душа! Для твоих людоедских устремлений всегда найдется пища. Причем хватает двух-трех учительствующих уродов, чтобы превратить школу в преддверие преисподней. А потому что все остальные преподаватели, которые нормальные люди, сделают вид, что не замечают патологических устремлений своих коллег. Лишь бы этот неприятный тип первоклашек не трахал, думают нормальные люди. А остальное прокатит. Ничего, потерпят детишечки. Школа не лес, тут травля негативом не считается... ( )

Река Хафель - это приток Эльбы, на берегу которого стоит цитадель Шпандау. А цитадель Шпандау - это крепость эпохи Возрождения, построенная итальянцами для немцев, дважды взятая Наполеоном, а потом и советскими солдатами в конце второй мировой, неоднократно взорванная и отреставрированная, в свое время наполненная деньгами до середины самой высокой из своих башен (здесь хранилась казна рейха), а сейчас пустая и сонная. Такая же сонная, как река Хафель. О цитадели я, конечно напишу, а сейчас просто хочу показать вам эту неразлучную пару - реку и крепость, привыкших друг к другу за четыре с половиной века. Цитадель лежит в излучине, словно ребенок на сгибе материнского локтя. Лежит и спит вечным, музейным сном. Старый город, не самый бойкий район Берлина, видный с любого из бастионов цитадели, кажется кипучим и бодрым до неприличия. А здесь, похоже, царит вечная зима и даже не верится, что эти стены и берега время от времени посещает лето и жизнь. Если бы в центре цитадели в помещении музея стоял гроб со спящей красавицей, которую лишь через полвека придет целовать ее суженый, никого бы это, думаю, не удивляло. Шпандау, хоть и не заросло колючим терновником, а все равно представляется поистине сонным царством... ( )

Под влиянием вспомнила смутные девяностые с их безработицей и бескормицей. Как все мы метались в поисках прокорма, регулярно натыкаясь на людей, предлагавших нам работу. А потом эти добрые, добрые люди методично нас обкрадывали, даже если деньги у них имелись. Ведь деньги предназначены не для того, чтобы платить нам, нуждающимся в прокорме. Добрые люди думали о высоком - о собственных печатных органах, телеканалах, финансовых империях, о благе страны, о воспитании подрастающих поколений... Состояние наших подведенных животов и наши подрастающие поколения были им до лампочки. Сейчас подобного говна по-прежнему хватает. Зато в девяностые оно было в новинку. Особенно в кругах русской - советской - интеллигенции. Мы не знали, что родимая интеллигенция, десятилетиями говорившая о себе, как о чести, совести и уме эпохи, в массе своей состоит из мелкого ворья. Меня потрясло тогда, помню, именно это - массовость морального падения. Не сказать, чтобы я обожествляла интеллигенцию - какое там... Но я отчего-то полагала, что эта категория населения скорее начнет попрошайничать, чем воровать. И что воровать она будет грубо, а будучи поймана за руку, делать ясные глазки: ка-ак? вы что, не разрешаете мне тырить ваше бабло? но мне очень надо! - вот этого я, признаться, не ожидала. Разочарование оказалось сокрушительным. Идеалы детства как шмякнулись с пьедесталов в грязь, так больше и не выплыли. ( )

Наткнулась на любопытнейший пост о посмертной фотографии. В начале прошлого века фотография была дорогим и мало кому доступным удовольствием, а смерть ребенка - обычным делом. И чтобы сохранить облик почившего малыша, многие родители фотографировались с ним, как с живым. Дети на этих фотографиях мертвы. Их глаза нарисованы, их щеки подкрашены, их ручки-ножки уложены так, чтобы придать смерти мирный, ручной вид глубокого сна. В комментариях к посту - сотни и сотни воплей ужаса: что это? зачем? они сумасшедшие, эти люди! Вот об этом я и говорила, объясняя, что в исторических кино и романах действуют наши современники, наряженные в старинные костюмы, а вовсе не воссозданные исторические характеры. Мы даже не замечаем, как сильно МЫ отличаемся от НИХ. Менталитет современного человека не предполагает столь бытовых, рутинных взаимоотношений со смертью. Мы боимся ее настолько, что не считаем, будто изображение на память стоит кошмарной многочасовой возни с перекладыванием маленького мертвеца так и эдак на руках скорбящих родителей. Мы не уверены, что это вообще законно - усаживать труп одной дочери на диван и заставлять вторую, выжившую дочку прижиматься к покойнице в как бы сестринском объятии... В наших глазах все это безобразие сродни некрофилии. Ну а в глазах человека, родившегося на сто лет раньше, это всего лишь дополнительный обряд, предваряющий дорогие, качественные похороны: ребеночка не только в хороший гроб положили, но и сняли на дагерротип, чтоб память осталась. Ничего не пожалели - сразу видать, любящие родители! Зато сегодня нам довольно страшно смотреть в эти неживые, нарисованные ретушером зрачки... ( )

source